Logo

Мы видели, каким содержательным, многоодаренным вышел человек из рук «совершеннейшего Художника – Бога», и сколь высоко было его предназначение. Бог восхотел «призвать его к высочайшему дару – обожению, то есть к тому, чтобы человек в устремлении бесконечном, как бесконечен сам Бог, становился по благодати тем, чем Бог есть по Своей природе» (проф. В. Лосский).

«Не много Ты умалил его перед Ангелами: – говорил Богу пророк Давид, – славою и честью увенчал его; поставил его владыкою над делами рук Твоих…» (Пс. 8,6-7). По мысли некоторых Отцов Церкви и позднейших богословов, человек по своему образу – даже выше Ангелов. Правда, здесь есть одно «но», на которое указывал еще святитель Григорий Палама: «… хотя по образу Божию мы выше ангелов, – говорил он, – по подобию мы гораздо ниже добрых ангелов». Другими словами, у созданного по образу Божию человека получился сбой с выполнением «домашнего задания», с реализацией «подобия», т. е. с воплощением в жизнь того потенциала, которым наделил его Бог. Он не устоял перед искушением магически, в одно мгновение, лишь съев запретный плод, стать «как боги» (Быт. 3,5); стать таковым без Бога, без Его благодати, не преображая свою природную составляющую – «прах земной». Между прочим, нечто подобное предлагают и в наше время всевозможные «учители» и «целители». Этот «сбой программы» на языке Церкви именуется «грехопадением прародителей», и в этом печальном событии мы и постараемся теперь разобраться.

Основные, исходные сведения об этом событии, которое вернее будет назвать трагедией (иные называют его даже катастрофой), содержатся в третьей главе книги «Бытия» (см. 3,1-13).

На первый взгляд, при упрощенном понимании, все будто бы ясно: Бог запретил прародителям вкушать плоды некоего «дерева, которое среди рая», они же ослушались – вкусили, и Бог наказал их – лишил их рая. Но такой упрощенный подход не дает ответов на многие вопросы, которые здесь невольно возникают. Почему, все же, нельзя было человеку есть плоды с дерева, названного Богом «деревом познания добра и зла» (Быт. 2,17)? Что это за «дерево» и почему оно оказалось в раю? Откуда в мире, который из рук Божиих вышел хорошим («се добра зело», – сказал о созданном мире Бог; см. Быт.1,31), взялось какое-то зло? Как мог Бог, Который есть совершенная Любовь, за «простое» ослушание так сурово «наказать» человека? Наконец, как человек, созданный по образу Божию, так легко поддался совращению?

Надо сразу сказать, что однозначных ответов на эти вопросы не имеется. Православные, католические, протестантские богословы, религиозные мыслители и философы по-разному отвечают на эти вопросы, и эти ответы, подчас, весьма существенно разнятся. Надо также отметить, что язык первых глав Библии, которые и повествуют нам об этом событии, – образен и символичен, и не все сказанное в них нужно понимать в буквальном смысле.

Уже с древних времен существуют два главных направления в понимании Библии: буквальное и аллегорическое. В чистом виде и то, и другое понимание или толкование не лишено крайностей. Современные толкователи считают, что в «одних случаях Библия прямо говорит о конкретных фактах, в то время как в других рассказ ее есть лишь образная форма, в которую облечена проповедь веры» (прот. А. Мень). Последнее особенно нужно учитывать, когда имеются в виду первые главы Библии, в том числе и повествование о грехопадении. Еще Иаков Эдесский (толкователь VIII в.) писал: «В действительности прародители вообще не видели Бога, Он не говорил с ними словами, не делал для них никаких одежд, ни одевал их, но таково обыкновение Св. Писания – описывать действительность, которая неизвестна из опыта, при помощи того, что узнается и выражается в опыте». Современный православный богослов прот. С. Булгаков такую действительность называет «мета-историей». «Есть в жизни мира, – пишет он, – наряду с теперешней историей, многое такое, что в нее не вмещается, хотя с нею связано и в этом смысле к ней же и относится. Таковая действительность может быть наименована… мета-историей». Вот для выражения мета-истории чаще всего и приходится прибегать к языку символов и образов, так как в нашем языке нет других адекватных форм, слов и понятий для ее описания. «Язык Библии в значительной степени символичен именно потому, – констатирует еп. Василий (Родзянко), – что обычным языком трудно передать необычное и потустороннее, то, что даже и в «мире сем» относится к бытию таинственному и духовному».

Символ – это образ, выражение чего-то невыразимого и, вместе с тем, как бы мост, соединяющий это невыразимое с нашей реальностью. По мысли Н. Бердяева, «символ говорит о том, что смысл одного мира лежит в другом мире, что из другого мира подается знак о смысле» того, что в нем происходит. Грехопадение, о котором мы сегодня говорим, тоже имеет свой глубокий метафизический смысл, который священный писатель и старается донести до нас при помощи символических образов. Поэтому нам, прежде всего, и следует уяснить себе эти символы – образы невыразимого.

Прежде всего, обратим внимание на упомянутое уже выше «дерево познания добра и зла», вкушение плодов которого прародителями и привело к трагедии грехопадения. Некоторые толкователи (в древности это были, прежде всего, представители так называемой Антиохийской школы) склонны понимать это «дерево» в буквальном смысле: как дерево с какими-то особенными плодами. Другие говорили, что дело не в плодах, а в самом запрете: это запретное дерево было насаждено в раю для испытания послушания прародителей. Так св. Василий Великий на вопрос: «Для чего в раю было древо познания? – отвечает: – Для того, что нужна была заповедь для испытания нашего послушания». «Но зачем же заповедь? – спрашивает другой святитель, и сам же отвечает: – Нам вверен был рай, нам дана была заповедь, чтобы, сохранив ее, заслужить славу; дана не потому, что Бог не знал будущего, но потому, что Он поставил закон свободы человека, почтив свободою, поставил его в раю. Дает ему и закон для упражнения свободы. Законом же была заповедь – какими растениями ему пользоваться и какого не касаться» (св. Григорий Богослов). Другими словами, дерево само по себе не было чем-то особенным, «оно было простое средство, которым свобода (человека) могла обнаружить принятие ею направления к добру или ко злу» (Л. Тихомиров). Как писал в свое время блаженный Августин, «древо – доброе, но не касайся его. Почему? Потому, что Я Господь, а ты – раб, вот – вся причина».

Такое понимание «древа познания» избавляет нас от особых мудрований, но все же не дает ответа на многие вопросы, и, в частности, на упомянутый уже выше вопрос: почему долготерпеливый и многомилостивый Бог за одно-единственное и, казалось бы, незначительное преслушание так сурово покарал прародителей? Почему в результате этого преслушания в мир вошла смерть?

Ответы на подобные вопросы дает другое понимание «дерева познания добра и зла», понимание, согласно которому упомянутое дерево является символом питания или образом жизни. В библейском повествовании о сотворении мира человек представляется как существо, нуждающееся в пище. Вслед за повелением размножаться и наполнять землю, хранить ее и владычествовать над нею, человеку предписывается вкушать от плодов земли. «Я дал вам всякую траву, сеющую семя, ...и всякое древо, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу», – сказал Бог прародителям (Быт. 1,29). Жизнь человека, таким образом, обуславливается принятием пищи: для того чтобы жить, человек должен есть. Но пища дана была человеку не только для поддержания животной жизни.

Преп. Ефрем Сириянин говорит, что «заповедь… дана только на время». Она, эта заповедь, не только предостерегала человека, но и стимулировала его духовный рост. Вспомним: когда мы говорили о человеке, мы отмечали, что он был задуман по образу и по подобию Божию. Образ был изначально дан человеку, вложен в него, а вот подобие было задано как цель, к которой человек призван стремиться. Ему, человеку, предстояло (и предстоит доныне) пройти путь от образа Божия к подобию Бога. Но чтобы пройти этот путь, человек, прежде всего, должен был осознать, что его надо пройти, понять то, чего не понял Денница: «я – не Бог». Современный церковный писатель называет эту заповедь постом. «Чтобы побудить Адама, – пишет он, – к труду по возделыванию не только земли Эдема, но и собственной души, на него налагается ограничение – пост: «не вкушай». Человек не выдержал поста. Он совершил грех. «Грех – не нарушение заповеди, а отказ откликнуться на призыв быть чем-то большим, отказ творить всегда новую жизнь» (д. А. Кураев). Подобным образом понимал эту заповедь еще свят. Григорий Богослов: «Если бы мы пребыли тем, чем были, и сохранили заповедь, то сделались бы тем, чем не были, и пришли бы к древу жизни от древа познания». Роковым было то, что прародители (спровоцированные диаволом) преждевременно вкусили от дерева познания добра и зла. Как птенцы прежде чем не окрепли их крылья не должны вылетать из гнезда, потому что могут упасть и разбиться, так и наши прародители не должны были преждевременно «вкушать» зла, в смысле причастности к нему, приобщения ко злу. Такую точку зрения разделяет и известный западный богослов блаженный Августин. «Я знаю, – пишет он, – что некоторые держатся следующего мнения: жажда знания добра и зла победила своим нетерпением этих людей и пожелала получить преждевременно то, что по благоразумному замыслу должно было прийти к ним позже. Искуситель сделал так, что они, овладев преждевременно тем, что им не полагалось иметь, оскорбили Бога, и … в наказание были лишены возможности пользоваться тем, чем могли бы пользоваться с выгодой для себя, если бы дождались надлежащего времени… В таком случае, если понимать это дерево не буквально, как настоящее дерево и с настоящими плодами, а как образ, то такой взгляд оказался бы соответствующим истинной вере и истине». В современном западном богословии можно найти и несколько отличное понимание. Например, известный католический богослов Р. Де Во пишет: «Познание добра и зла представляется мне способностью личности самостоятельно решать, что такое добро и что такое зло, и действовать сообразно этому решению. Эта способность принадлежит Богу; человек не имел ее до грехопадения и приобретает ее посредством греха, так как сущностью всякого греха является инверсия добра и зла». Таким образом, вкушение от дерева познания трактуется как покушение на Божественную прерогативу, а само дерево понимается как символ «самостийности».

Можно встретить также мнение, что «дерево жизни», о котором говорится в книге Бытия, – это сам Бог, созерцаемый непосредственно и через творение, а «дерево познания добра и зла» есть познание самого себя, опасное для тех, кто не опытен в созерцании Бога. Здесь может возникнуть вопрос: «Почему познание самого себя могло таить в себе какую-то опасность для неопытных в Богосозерцании»? Говоря о человеке, мы уже отмечали, что человек – это личность, но в то же время он лишь образ Божий, образ подлинной, абсолютной Личности, каковой является только Бог. Поэтому в человеке как бы заложено томление по недостающей ему полноте, стремление ее обрести. И вот, как пишет прот. В. Зеньковский, «если мы обращаемся к Богу, душа получает ответ на свои искания, но если хотим осуществить жажду Бесконечности вне Бога, то, естественно, обращаемся к миру… Самим началом личности… поставлена перед нами тема выбора… в Боге или вне Бога, без Бога мы будем искать ответ на томление о Бесконечности». Неадекватное познание самого себя и содержит в себе опасность тварное, конечное принять за полноту, за бесконечное. В человеке ведь имеется не только образ Божий, но и тварное начало, «прах земной». «…Метафизическая природа твари, – пишет прот. С. Булгаков, – имеющая своей подосновой ничто, пустоту, бездну, таит в себе опасность, что ничто потенциализируется через человеческую свободу и – бездна раскроется… До тех пор, пока становление не совершилось, и образ не отождествился с подобием, эта ограниченность может быть источником недолжного самоутверждения, тварного эгоизма…» Вот чтобы предохранить человека от подобной опасности и дал Господь, по мнению сторонников такого толкования, заповедь о невкушении прежде времени от дерева познания.

Своеобразно истолковывает этот символ современный еврейский мыслитель М. Бубер. «Знание добра и зла», – пишет он, – означает не что иное, как знание противоположностей, которые в ранних письменных текстах человеческого рода обозначались этими двумя понятиями… В терминологии современного мышления то, что имеется здесь в виду, можно описать как достаточное сознание противоположности всего мирского бытия, а следуя библейской вере в сотворение мира – как достаточное сознание присутствующей в творении мира скрытой противоположности. ...Богу ведомы противоположности бытия, возникшие в акте его творения, Он объемлет их, они Его не касаются, Он бесконечно превосходит их, …Он непосредственно оперирует ими …как противоположными полюсами бытия. Ибо таковыми Он их сотворил». Здесь философ явно расходится с церковным учением о том, что Бог зла не сотворил, и, тем не менее, некоторые его рассуждения все же перекликаются с означенными выше. «Бог, – пишет он, – стоящий над всякой противопоставленностью, оперирует с положенными Им противоположностями добра и зла». Но такое оперирование «не дано тому, кто, несмотря на его подобие Богу, участвует только в сотворенном, а не в творении, кто способен лишь к зачатию и рождению, а не к сотворению. Добро и зло …никогда не могут быть восприняты им одновременно. Он познает противопоставленность, только находясь в ней, а это означает de fakto, ...что он познает ее, непосредственно исходя из «зла», когда он в нем пребывает; точнее, он познает ее, познавая состояние, в котором он пребывает, ослушавшись Бога, как зло, а именно поэтому утраченное им состояние более ему недоступное, – как добро». Выраженная здесь мысль лишь подтверждает сказанное выше: человеку опасно было вкушать запретный плод, ибо, вкусив его, он приразился ко злу.

Таковы основные толкования библейского «древа познания добра и зла».

А теперь вернемся к пониманию «дерева познания добра и зла» как образа жизненного питания или связи с Богом и попытаемся, как и обещали, разобраться, в чем состоял изъян этого «древа» и почему, питаясь от него, человек обрекал себя на смерть?

Мы уже говорили, что жизнь человека зависит от связанности его с Богом. Бог дал нашим прародителям возможность богоподобной (или вечной) жизни, даровав им мир и пищу, через которые они могли поддерживать постоянное общение с Ним – Источником жизни. Это был дар Божественной любви, благословение Божие человеку. В нем была жизнь. Но причащение этого дара или общения в любви должно было происходить на принципах полной свободы. Не бывает подлинного единения в любви, в случае его принудительности, навязывания силой. Наделенные свободой воли, прародители имели право и возможность или принять дар любви Божьей, или отвергнуть его. И это право и нашло свою реализацию в раю – в виде «познания добра и зла». Особенностью этого «древа» или его «изъяном» было то, что через вкушение его плодов нельзя было причаститься Богу. «Это древо, – пишет проф. Х. Яннарас, – воплощает не что иное, как возможность человека усваивать пищу и, следовательно, реализовать свою жизнь, но не в единении с Богом, а независимо, помимо Бога – то есть питаться исключительно ради самосохранения, ради биологического выживания». Воспользовавшись этой возможностью, прародители сделали «промах», ибо «жизнь, которую избрал человек, – ущербная и смертная жизнь». Сам по себе «естественный мир и его пища не могут дать бессмертную жизнь», ибо «они – источник жизни постольку, поскольку они получены и приняты «ради Бога» и в Боге, как носители Божественного дара жизни». Таким образом, первородный грех «состоит не в том, что человек «ослушался» Бога, нарушил «религиозные правила». Грех состоит в том, что он перестал алкать Бога, перестал свою жизнь опознавать как таинство общения с Богом» (прот. А. Шмеман). «Грех, – по определению митр. Антония (Блум), – есть потеря Бога, отделенность от Него», что и произошло вследствие вкушения «запретного плода».

Все мы знаем, об этом говорит нам Слово Божие, что «человекам положено однажды умереть» (Евр. 9,27). Но такое положение не было изначальным, оно возникло в результате неудачного неправильного выбора человеком способа реализации жизни, в результате грехопадения. «Бог, – сказано в Библии, – смерти не сотворил», и человек, по замыслу Божию, был сотворен «в неистление» (Прем. 1,13; 2,23). «Изначально, – отмечает прот. С. Булгаков, – человек не был создан для смерти, в него была вложена возможность бессмертия. Человек должен был духовно-творческим подвигом утвердить в себе эту возможность, но он мог ее и упразднить, что и произошло в первородном грехе». Смерть, по словам св. ап. Павла, есть «возмездие за грех» (Рим. 6,23), а, точнее сказать, – следствие греха. Таким образом, грех вносит «изъян» или «болезнь» в человеческую природу: зараженность грехом или смертность. До этого наше тело хотя и не было нетленным в том смысле, что не могло умереть, но оно заключало в себе возможность и способность не умирать, питаясь дарованной Богом пищей, а жить вечно, что и утратило вследствие греха. Человек, говоря церковным языком, «впал в тление». В этой ситуации удаление его от «древа Жизни» (на языке Библии – «изгнание из Рая»), было, по сути дела, не наказанием, а проявлением милосердия Божия к человеку, потому что «пассивное бессмертие, т.е. простое отсутствие смерти, было бы величайшим бедствием» (прот. С. Булгаков), поскольку «…бессмертие без Бога или «вне Бога» тотчас превращается в вечную муку» (прот. Г. Флоровский). «Господь, – пишет прот. С. Булгаков, – пощадил Свое создание и не дал ему такого бессмертия, Он удалил человека от «древа Жизни»… и обрек его на возвращение «в землю». Так что «смертью Бог не столько наказует, сколько врачует падшее человеческое естество. И не в том только смысле, что смертию Он пресекает порочную и греховную жизнь. Самое омертвление человека Бог обращает в меру врачевания. В смерти человеческое естество очищается, как бы предвоскресает» (прот. Г. Флоровский). «Промыслом Божиим послана человеческой природе смерть, – учит святитель Григорий Нисский, – чтобы, по очищении от порока в разлучении души и тела, человек через воскресение снова был воссоздан здравым…»

Есть еще один аспект грехопадения. Как справедливо отмечает прот. А.Шмеман, «грех человека не только в предпочтении мира Богу, не в нарушении равновесия между духовным и материальным, а в том, что мир сделался миром материальным, тогда как его надлежало претворить в жизнь в Боге». Человек, сказано в книге Бытия (2,25), был поселен в саду Эдемском, чтобы хранить и возделывать его. Этот образ говорит нам о том, что человек предназначен быть соработником Божьим в тварном мире. «Мир был сотворен как материя одной всеобъемлющей Евхаристии, а человек – как священник, совершающий это космическое таинство…» (прот. А. Шмеман). А что совершает священник Евхаристией? Он совершает приношение и благодарение Богу. В онтологическом (исходном) смысле человек, получая от Бога тварный мир как «пищу», как благословение Божие, как дар Божественной любви, призван был вернуть его Богу в акте благодарения, в акте ответной любви пресуществленным, одухотворенным, обоженным. Но человек не осуществил эту возможность. Он предпочел «вкусить» плод «с изъяном» (о чем мы говорили выше) – не благословенной Богом «пищи», пищи, которая не была носителем Божественной жизни, через что и утратил подлинную (евхаристическую) жизнь. В этом всемирный (космический) аспект грехопадения прародителей: здесь мы имеем «отказ от жизни как приношения и дара, как жертвы Богу, или, другими словами, – отказ от жизни для Бога и по-Божьему» (прот. А. Шмеман), а в результате – человек перестал быть священником мира и стал его рабом. Мир же, соответственно, лишился своего преобразователя, своей духовной закваски. Таким образом, грехопадение извратило не только природу человека, но повлекло за собой деформацию предназначенного образа жизни всего материального мира. «Человеком, – учит св. ап. Павел, – грех вошел в мир, и грехом смерть…» (Рим.5,12). Мир вместе с человеком стал падшим, «миром собой живущим и в себе заключенном» (Прот. А. Шмеман), миром, в котором «вся тварь совокупно стенает и мучится доныне…» (Рим. 8,22).

Таковы масштабы и последствия грехопадения прародителей.

Из сказанного мы видим, что глубинная суть грехопадения не в том, что человек ослушался Бога, а в том, что этим преступлением заповеди он исказил предложенный Богом способ реализации Богом же данной жизни, внеся тем самым болезнь и искажение не только в свою природу, но и в природу всего материального мира. Жизнь человека и мира до грехопадения была основана на принципе самополагания, иначе – жертвенной любви: «откровение себя через другого, знание себя через другого, имение себя как другого – такое отношение, в котором каждый существует только для другого и в другом, себя с ним отождествляя». Принцип же, который предложил человеку Сатана и который стал преобладать в мире после грехопадения, – это принцип борьбы за существование, принцип поедания другого, чтобы жить самому. По сути дела, в жизни человека и мира (одушевленным центром которого человек был) произошла катастрофа, которая с необходимостью изменила весь путь человеческой жизни.

Мы уже отмечали, что язык Библии – особенный, часто образный язык. И то, что книга Бытия доносит до нас как приговор Божий человеку, на самом деле было неизбежным следствием того, что сделал человек. Позднее св. апостол Павел сформулирует эту закономерность следующими словами: «Что посеет человек, то и пожнет» (Гал. 6,7). Вспомним заповедь, данную человеку в раю: «…от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2,17). Следует сказать, что все заповеди Божии – это не просто благие пожелания или прихоть Бога: они являются отражением или выражением законов духовной жизни. Всякий же «грех есть нарушение законов мира духовного» (Ю. Данзас), и как таковое – влечет за собой неотвратимые последствия. Поэтому и в рассматриваемом нами «приговоре», изреченном Богом нашим прародителям (Быт. 3,14-24), лишь «констатировалась сущность и размеры того изменения, которое произошло в природе человека и мира». Можно сказать, что прародители были изгнаны из рая после того, как сами изгнали из себя рай. «Приговор» вместе с тем означал, что пролог райского бытия человека закончился, началась новая, многотрудная история рода человеческого. Эта «история представляет собою как бы разбитое зеркало, в осколках которого криво и раздробленно отражается образ Божий в человеке». Прот. С. Булгаков выражает здесь присущую православному богословию мысль, что человек вследствие грехопадения не утратил полностью образа Божия: «… не истребил в себе образа Божия, но лишь затмил и ослабил…». «…Мы хотя и утратили бытие по подобию Божию, – пишет свят. Григорий Палама, – но не лишились бытия по образу Божию».

Здесь, в этом понимании, православное богословие существенно расходится с католическим и протестантским. «Католическая (а за ней и протестантская) догматика настолько глубоко и сильно проникнута сознанием зла в человеке, что по существу она отвергла учение об образе Божием в человеке, и первозданную чистоту первых людей до грехопадения объясняет наличностью особой благодати Божией» (прот. В. Зеньковский) – так называемой, «добавочной благодати». В католическом богословии вопрос о том, как был возможен грех, разрешается очень просто: человек не был создан совершенным, ибо он телесен и его тело есть носитель так называемой «первичной немощи» или «слабости». Православное богословие так не считает. С православной точки зрения библейское «добро зело» относится ко всему, что сотворил Бог, в том числе и к человеческому телу. Св. ап. Павел говорит, что тело человеческое есть «храм Духа Святого» (1Кор. 6,10). О том, что человеческая телесность не является источником «первичной немощи», говорит нам и воплощение Христово: Господь воспринял человеческую телесность, но греха в Нем, тем не менее, не было «ни единого». Вспомним и то, что первоначально грехопадение совершилось в ангельском мире, т.е. в мире бестелесных существ, следовательно, корень греха не в телесности. В виду сказанного, православное богословие не разделяет учения, согласно которому прародители в результате грехопадения утратили образ Божий и человек перестал быть личностью. Ведь именно образ Божий полагает в человеческом существе личностное начало, преобразует существо (persona) в личность. «Самое понятие греха, – пишет архим. Сафроний (Сахаров), – наличествует лишь там, где отношения между Богом-Абсолютом и человеком-тварью принимают характер чисто личный». Вне образа Божия нет места для свободы (т.е. для выбора), а, стало быть, и для греха. Сам же грех есть лишь порча, болезнь, искажение того, в чем образ Божий сказывается. «Грех, – говоря словами прот. В. Зеньковского,- …не ослабляет образ Божий, не подавляет его, но он ослабляет и подавляет нас: в душе нашей, в самом сердце ее возникает новая сила, ведущая «невидимую брань» против добра в душе. Это раздвоение, конечно, имеет место не в одном и том же «плане» – грех всегда поверхностнее, чем образ Божий, который, как последняя глубина, и есть главное, чем живет и держится человек».

Имея представление о сущности грехопадения прародителей, рассмотрим теперь такое богословское понятие как «первородный» или «наследственный» грех. Это тоже довольно сложное понятие и оно опять же не одинаково трактуется в восточном и западном богословии.

Согласно католическому учению следствием грехопадения явилось отъятие от человека сверхъестественного дара благодати Божией, после чего в природе человека нарушился баланс – телесная сторона взяла верх над духовной. И первородный грех состоит в том, что на всех потомков Адама переходит вина прародителей за это расстройство человеческого естества. В западном богословии преобладает юридический подход: согрешив, прародители бесконечно оскорбили Бога, за оскорбление последовал гнев Божий, гнев Божий выразился в отъятии сверхъестественной благодати, отъятие благодати повлекло за собой подчинение духовного начала плотскому, а вина прародителей стала наследием каждого человека. «Итак, вина является объективным результатом греха, потому что всякий грех, какова бы ни была его природа, является оскорблением Бога и предметом его гнева», – пишет западный богослов Г.Тиссен. Протестантское богословие идет дальше и видит в первородном грехе совершенное изменение человеческой природы, порчу самого образа Божия в человеке. «Именно в силу греха Адама, – пишет упомянутый выше богослов, – мы рождаемся в мир с испорченной природой и находимся под осуждением Божьим». В протестантизме имеются и «диссидентские» направления, которые, в противовес означенному здесь взгляду, считают, что прародительского наследственного греха вообще не существует.

В православном богословии первородный грех понимается «как вошедшая в человечество греховная склонность, ставшая его духовной болезнью» (прот. М. Помазанский). «Первородный грех, – по определению С.Франка, – есть некая недостаточность, дефективность, отсутствие надлежащей напряженности духовной силы». В результате грехопадения человек, говоря церковным языком, стал «удобопревратен» ко греху. Но здесь задают вопрос: почему эта духовная болезнь, эта удобопревратность к греху стала достоянием потомков Адама и Евы, почему каждый человек как бы несет наказание за падение прародителей, оказывается «без вины виноватый»? Вопрос ставится и еще более остро: «В чем вина, в чем грех невинных младенцев»?

Общий ответ на подобные вопросы вытекает из самого понятия грехопадения, о котором мы выше говорили. В популярном изложении Е.Трубецкого он звучит так: «Раз я совершил грех, – акт отпадения от вечной божественной жизни, – последствия такого отпадения распространяются на всю мою жизнь, духовную и телесную, на все, что от меня исходит и происходит, следовательно, и на акт деторождения. Если я не вмещаю в себе жизни божественной, безусловной, я не могу и передать ее по наследству моим детям. Я могу дать им только ту жизнь, которой я обладаю сам, т.е. относительную жизнь… Эта жизнь, не наполненная жизнью божественною, тем самым заключает в себе и смерть, и наклонность ко греху». Другими словами, грехопадение прародителей повредило или заразило грехом генотип человека как такового, его природу. А поскольку у родителей и детей – одна общая природа, то и удобопревратность ко греху становится общей и передается из поколения в поколение – от Адама до наших дней.

В общем, такой ответ можно считать достаточным. Правда, с небольшим, но существенным уточнением: наследие грехопадения следует рассматривать в первую очередь «с наследованием… смертности, а не греховности; греховность видится лишь производной от смертности» (И. Мейендорф). Но в богословии имеется и более глубокое понимание первородного или наследственного греха. «Если бы сущность его исчерпывалась… наследственной болезнью, тяготеющей над всем человечеством как рок, как бедствие…, тогда это был бы не столько грех, сколько несчастье…», – считает прот. С. Булгаков. Уже в святоотеческой мысли просматривается тенденция видеть в Адаме не собственное имя, а природу человека в целом, или «человека» как такового, как род. Ее можно видеть у Климента Александрийского, у Григория Нисского. Последний, в частности, говорит, что «сотворенный человек не имеет особого имени, это всечеловек, заключающий в себе все человечество» (см. «Об устроении человека»). Действительно, употребленное в книге Бытия слово «Адам», имеет целый ряд значений («некто», «человек», «земнородный», «взятый из красной земли»), говорящих о том, что это не имя собственное, а нарицательное или собирательное. Та же мысль просматривается и в средневековых мистических толкованиях, где имя АДАМ понималось как символ всего человечества, так как в буквах этого имени (по-гречески) усматривалось название четырех стран света: А – Восток (по-гречески – Анатоли), Д – Запад (Дисис), А – Север (Арктис), М – Юг (Месимбриа). Как «Всечеловека» понимают «Адама» и более поздние мыслители. Так, В.Соловьев пишет, что под Адамом «разумеется не отдельное лицо, наряду с другими лицами, а всеединая личность, заключающая в себе все природное человечество». По словам о. Сергия Булгакова, «Адам в первородном грехе согрешил не как Адам, или не только как Адам, но как всякий человек. И всякий, все мы, каждый из нас, в нем соприсутствовал и содействовал в этом метафизическом грехе». Св. Василий выражает эту же мысль таким подобием: «Представьте себе драгоценный сосуд, падающий и разлетающийся на мелкие куски. Осколки падают одни ближе, другие дальше и, соответственно, быстрее и дольше, в зависимости от расстояния. Сосуд – Адам», а весь род человеческий, все мы, – «осколки» единого «сосуда». В свете сказанного становятся понятны слова св. ап. Павла: «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили» (Рим. 5,12).

Но кроме этой родовой солидарности или сопричастности падшему Адаму, мы имеем и личную сопричастность ко греху. Ибо грех становится таковым тогда, когда он свободно избирается или принимается. И первородный или наследственный грех – это не просто роковое проклятие или несчастье, а и наше согласие на грех. Таким образом, наследственный грех актуализируется в нас или становится таковым лишь через личное наше грехопадение. Всякий человек, удаляясь от Бога и совершая грех (грех, ведь, и есть отпадение, удаление от Бога), становится продолжателем Адамова греха, а потому и становится лично ответственен и виноват перед Богом. Так что нет у нас основания считать, что мы без вины виноватые.

Что касается «безвинных» младенцев, то здесь уместно привести мнение прот. С. Булгакова, который считает, что «душа волей к жизни, к воплощению в оскверненное грехом тело и загрязненный грехом мир, принимает участие в общечеловеческом первородном грехе, в солидарной тождественности всего человечества». «Когда создается душа,…она не неволей, но волей, именно волей к жизни соединяется с телом, и в этом воплощении… и осуществляется ее солидарность с Адамом и ее личное участие в первородном грехе».

И чтобы у нас не осталось других недоумений в связи с проблемой грехопадения, ответим еще на несколько вопросов.

Мы уже отмечали, что как грех прародителей, так и любой грех связан по своей сути с отпадением от Бога, с отказом от Богом дарованного образа жизни. Напомним это еще раз словами еп. Василия (Родзянко): «Грех есть не что иное, как мера расстояния между Богом и человеком. Та мера отдаленности, которая определяется человеческим злоупотреблением Богом ему дарованной свободной волей». Но здесь вот и может возникнуть вопрос: «А зачем Бог наделил человека этой свободной волей, если человек мог использовать ее во вред себе? Не лучше ли было создать человека таким, чтобы он вообще не склонен был к грехопадению?»

Вот что отвечает на подобные вопросы известный наш религиозный мыслитель Николай Бердяев. «Безрелигиозное сознание, – говорит он, – мысленно исправляет дело Божие и хвастает, что могло бы лучше сделать, что Богу следовало бы насильственно создать космос, сотворить людей, неспособных к злу, сразу привести бытие в то совершенное состояние, при котором не было бы страдания и смерти, а людям принадлежало бы добро. Этот рациональный план творения целиком пребывает в сфере человеческой ограниченности и не возвышается до сознания смысла бытия, так как смысл этот связан с иррациональной тайной свободы греха… Творец не создал необходимо и насильственно совершенного и доброго космоса, так как такой космос не был бы ни совершенным, ни добрым в своей основе. Основа совершенства и добра – в свободной любви к Богу, в свободном соединении с Богом…» «Ибо – то не добродетель, что делается по принуждению» (св. Иоанн Домаскин). Если бы человек не имел выбора, а вынужден был бы с неотвратимостью следовать добру, то он из богоподобного существа превратился бы в робота, в марионетку. «Царство Божие, которое получалось бы «даром» и было бы раз и навсегда предопределено, совсем не было бы для нас Царством Божиим, – пишет философ С.Франк, – ибо в нем мы должны быть свободными соучастниками божественной славы, сынами Божиими, а тогда мы были бы не то что рабами, а мертвым винтиком какого-то необходимого механизма». Бог же, как мы уже отмечали, замыслил человека по Своему образу и подобию, а свобода и есть один из существеннейших выражений образа Божьего. Без свободы человек не был бы образом Божьим, не был бы человеком в полноте подобающих ему свойств, а был бы лишь высшим животным. Даруя человеку свободу воли, Бог возвысил его над всеми видимыми тварями и приблизил к Себе, как священника и царя природы, сделав его Своим соработником. Так что роптать: «зачем, мол, Бог наделил человека свободой?» – равносильно сетованию: «зачем Он так возвысил человека, зачем не уровнял его с животными?!»

«Свободным создан человек» (Шиллер) и в этом – высшее благо человека. Но свобода только тогда и свобода, когда она безгранична, и в этом ее опасность, ибо «свободное волеизъявление может привести человека ко всему: к правде и неправде, к добру и злу» (Л.Тихомиров). Эта опасность злоупотребления свободой стояла и перед нашими прародителями. Зная это, Бог и дал прародителям заповедь. «В тварном существе, – по словам прот. В. Зеньковского, – …дар свободы должен пройти через испытания, чтобы окрепнуть в своей преданности Богу. Именно потому, что человек обладает свободой, он может оторваться от Бога; только пройдя через испытания, он может окончательно утвердиться в свободном стоянии перед Богом. …Это сочетание высокого дара свободы с ограниченностью тварного существа и ведет нас к чувству бесконечной преданности Тому, Кто есть наш Отец Небесный». Но, как мы говорили вначале, человек не проявил терпения, сделал «амартиа» – «промах», неправильный выбор, злоупотребил своей свободой. Есть ли в этом его вина, или дарованная ему свобода неизбежно вела его ко греху? Такой неизбежности не было. «Неправильно представлять себе, – пишет современный писатель, – что невинная свобода носила в себе возможность зла, как плодотворное семя зла, которое точно так же, как и семя вещественное, будучи брошено в землю, уже необходимо совершает раскрытие своих возможностей, необходимо начинает свое развитие. Такая возможность есть скрытая необходимость, и вся вина за осуществление такой возможности падала бы на Того, Кто дал ее. Возможность же зла, …как возможность свободы, …не носила в себе необходимости осуществления, могла не переходить в действительность и навсегда остаться только возможностью». Так что резонного оправдания за совершенное преслушание, за неправильный выбор ни у прародителей, ни у ныне согрешающего человека не имеется.

А теперь давайте подытожим все сказанное, чтобы иметь четкое представление о грехопадении прародителей и о грехе как таковом.

То, что мы теперь называем грехопадением прародителей, произошло на самой грани человеческой истории. Суть происшедшего состоит в том, что Всечеловек (Адам) сделал неправильный ошибочный выбор: вместо жизни подлинной (основанной на принципе жертвенной любви), которая осуществлялась в связанности с Богом – источником подлинной жизни, и которая определяется как «добро», он избрал ущербный, конечный (т.е. смертный) образ жизни, который состоит в отрыве от Бога – «Единого бессмертного» и ведет к автономному, самодостаточному существованию, квалифицируемому как «зло». Бог зла, т.е. такого варианта жизни, не творил; оно является недолжным искажением предложенного Богом образа жизни, и в мир природный, материальный было внесено из мира духовного, ангельского. Именно там, в мире духовном, произошел, вследствие недолжного употребления свободы, первоначальный отрыв от Бога, который получил название падения или отпадения Денницы, ставшего Сатаной. В роде человеческом мысль воспротивиться Богу возникла не самостоятельно, а по наущению этого падшего ангела. Это он соблазнил прародителей пренебречь заповедью Божьей, нарушить закон духовной жизни проявить своеволие и вкусить прелестей безблагодатной, разрывающей связанность с Богом жизни. Свобода, которой Бог наделил человека, давала возможность такого выбора, но этот выбор не был необходимостью; так что грехопадение прародителей явилось следствием соблазна, а также неправильно использованной свободы и неверно направленной воли человека. И таким образом, «первородный грех не предопределен Богом, а вносится в положительную, истекающую от Бога жизнь, как ее противоестественное, противозаконное искажение. И суть первородного греха заключается в отрыве тварной личности, тварного «я» от своего Творца, переход ее на обособленное, автономное, самодовлеющее бытие. Поэтому первородный грех можно определить, помимо прочих определений, как «гордость самоутверждения» (С. Франк). Этот грех имеет «всечеловеческое значение», так как Адам не был «представителем человеческого рода в юридическом смысле, как один из многих и за многих, но …в нем существовал весь этот род, наличествовала в с я человечность, как единая, целостная природа и сущность» (прот. С. Булгаков). «В нем все согрешили», – говорит ап. Павел (Рим. 5,12). В этом и есть наш наследственный или первородный грех.

В результате отрыва от Бога и самоутверждения изменился не только человек (он, как мы говорили, стал смертным и удобопревратным ко греху), но и весь мир, духовным средоточием которого человек является. «Грехопадение есть извращение жизни, затрагивающее не только человеческую свободу, но увлекающее за собой весь тварный мир, – пишет по этому поводу греческий богослов Христос Яннарас, – поскольку конечная цель его существования может быть достигнута лишь через посредство человеческой свободы. Следовательно, извращение жизни означает деформацию и разрушение нормального образа жизнедеятельности».

Однако, что касается человека, то надо иметь в виду, что грехопадение не упразднило в нем образ Божий, а лишь ослабило и затмило его, но в глубинной основе всякого человека образ Божий сохранился и его повреждение подлежит исправлению. Это исправление возможно, прежде всего, благодаря действию промысла Божия, и есть то, что Церковь называет «спасением». Но это уже есть тема отдельного рассмотрения.

Публикацая расположена в газете "Литовский курьер" №№ 15 (685), 19 (689), 20 (690), 22 (692), 23 (693).

2016 © Православное Братство Литвы